ЖИВАЯ ВОДА

Действующие лица:

Дерзкий юнец и его девушка

Живая старуха

Калека с толпою юродивых, перевоплощающиеся по ходу действия.

Место: Старый двор одесского типа. Лавки, стол, изрезанный перочинными ножами, бельё на верёвках; в центре, глубоко ушедший в землю дощатый сарай, приспособленный под жильё, и колонка. Из колонки течёт живая вода, образуя огромную лужу.

Из сарая, в измятой юбке, выходит ДЕВУШКА с жестяным ведром. Аккуратно отряхивает подол и, весело насвистывая, подходит к колонке, подставляя ведро под струю. Набрав воды, умывается, сидя на корточках, чистит зубы, выливает, подставляет ведро снова. В течение всей процедуры напевает ангельским голосом церковные гимны, кормит чем-то из кармана незаметно подошедшего кота, и, наконец, управившись, включает портативный радиоприёмник, закреплённый под небольшим навесом, похожим на кормушку для птиц. Приёмник неожиданно громко сообщает раннее утро и краткую сводку погоды. Из-за стены сарая доносится нарочитая ругань ЮНЦА.

ЮНЕЦ, высунув в дверной проём голову: — Мать-перемать! Выключи эту гадость, весь двор разбудишь. Давай поживее! Продолжая бормотать, голова исчезает. Девица, ничуть не смутившись, выключает приёмник и снова протискивается в дверь, стараясь не расплескать воду.

Во дворе снова пусто. Кричат птицы, затем трубит рожок молочника, постепенно приближаясь.

Распахивается дверь на балконе СТАРУХИ. Старуха в ночной рубахе до пят потягивается, зевая, и извлекает откуда-то, заранее приготовленную, плетёную бутыль на длинной бечёвке; привычными, неторопливыми старческими движениями опускает её на землю, стараясь, чтобы та не упала, и кричит невидимому молочнику, который, судя по звуку рожка, уже совсем близко.

СТАРУХА: — Степаныч! Заворачивай, пока не скисло! Степаныч! Тьфу, Семё-ё-ёныч! Заворачивай, заворачивай!

Через несколько секунд в арку с грохотом, цепляясь за стены, въезжает разбитая телега, влекомая хромой измождённой кобылой. Вместо молочника с бидонами, на козлах восседает однорукий КАЛЕКА без обеих ног; позади него с полдюжины кривляющихся, пускающих слюни ЮРОДИВЫХ. Подойдя к колонке, лошадь останавливается и жадно пьёт воду из лужи.

КАЛЕКА, трубно и протяжно высморкавшись, скатывается с телеги: — Вот она!

Ловко перебирая культями, подбегает к воде и, оттолкнув лошадиную морду, ныряет. Юродивые, мешая друг другу, спрыгивают на землю и окружают колонку, то ли молясь, то ли почёсываясь. Наконец все затихают, наблюдая за всё реже появляющимися бульбами.

В течение всей сцены, молчавшая старуха, обманутая жестоким насморком калеки, приходит, наконец, в себя и необычайно быстро для своего возраста сбегает вниз, прихватив по пути крокетный молоток (веник, ручную собачку). Размахивая молотком над головой, она врезается в толпу остолбеневших в трансе юродивых, колотя их по чём попало. Кто-то из юродивых, пытаясь защититься, толкает её рукой. Старуха поскальзывается, неловко взмахнув руками, и бьётся головой о камни , оставаясь лежать недвижимой.

ЮРОДИВЫЕ, тут же позабыв о старухе, между собой: — Неужто утонул? – вглядываются в воду. – Прости Господи, не видать ни черта, кажись утоп! Становятся на колени и, приблизив лица к воде, всматриваются более тщательно.

- Мутная какая-то, не видать ни зги, багром бы его, братцы, али ещё чем!

1-ый ЮРОДИВЫЙ, истерически: — Ха-ха! Вот так история! В живой воде утонуть!

2-ой ЮРОДИВЫЙ: — Нонсенс!

3-тий ЮРОДИВЫЙ: — От жадности это, от передозировки; да и с одной рукой

далеко ли уплывёшь?

4-ый ЮРОДИВЫЙ: — Бог дал, Бог и взял; однако, может, спасём?

Не раздеваясь, прыгает в лужу, зажав нос и уши пальцами. Все напряжённо смотрят, потихоньку отодвигаясь от края.

5-ый ЮРОДИВЫЙ, шёпотом: — Уходим.

Испуганно озираясь, угрюмые юродивые, мешая друг другу, пробираются к телеге, забираются в неё и, неистово погоняя лошадь, пулей исчезают со двора, чуть не раздавив дремлющего на дороге кота. На шум и крики из сарая выглядывает юнец.

ЮНЕЦ: — Что вы все так орёте? Как резаные. А? Кыш! — Высовывается побольше, чтобы кинуть в кота камнем, и тут замечает старуху. — Ильинишна! Ты чего это?! Вылезает полностью и подходит к телу. – Ну — ну — ну! Старуха-то мёртвая! Ты смотри! – Наклоняется. — Мертвее мёртвого! Тяжелая, небось. Ножищи-то, ножищи!

ДЕВУШКА, оправляя юбку, всё с тем же ведром: — Аделаида Ильинична! — Ставит ведро и щупает ей пульс. – Бабушка Ида, да как же это вы?! Бабуля, ну очнитесь! – Пытается приподнять голову старухи и видит, что все руки в крови. – Ой! Она вся в крови!

ЮНЕЦ: — Я ж тебе говорю, мертва, как Лев Троцкий со своим альпенштоком. О, этот жестокий мир! Давай на руки солью.

ДЕВУШКА, всхлипывая, моется: — Что же теперь делать?

ЮНЕЦ, выливая остатки воды старухе на голову: — Как, что делать? – Смотрит на часы. – Жить. Дышать полной грудью! Идти за пивом, в конце концов, как раз самое время, через десять минут откроют. И вот что, купи чего-нибудь пожевать.

ДЕВУШКА: — Может в милицию позвонить?

ЮНЕЦ: — Давай-давай, не выдумывай! В милицию. Я тут разберусь как-нибудь. Подходит к колонке и начинает умываться, фыркая и напевая что-то вполголоса. Девушка, чуть помедлив, выходит в арку, то и дело оборачиваясь.

Юнец продолжает плескаться, снова включив радиоприёмник. Передают утреннюю зарядку. На словах: «Если вы устали, можете встать» — старуха неожиданно приходит в себя и садится, потирая ушибленное место. В это же время из воды, прямо перед юнцом, выходят один за другим, преображённые калека и четвёртый юродивый.

Калека теперь не калека. У него новые руки и ноги. Юродивый теперь чист, мудр и благообразен. Оба снимают одежду и начинают её выкручивать, затем прыгают попеременно то на одной, то на другой ноге, вытряхивая воду из ушей.

Юнец от неожиданности отскакивает и спотыкается о старуху, которая кроет его, на чём свет стоит. Впрочем, он тут же приходит в себя и дико хохочет, тыча во всех по очереди пальцем:

- Фениксы доморощенные, ёклмн! Ну и ну! Вот это утречко, это надо же, а?!

Старуха, кряхтя, поднимается и ковыляет к лавочке, но вдруг замечает, что она в исподнем и, косясь на благообразных старцев, торопливо скрывается в подъезд, топая огромными ногами. Солнце, наконец, выходит из-за крыши, и старцы садятся на лавках греться, развесив одежды на верёвках. Юнец садится рядом и закуривает.

СТАРУХА, выглядывая из окна: — Срам-то какой! Ни стыда, ни совести. Развалились!

Бывший юродивый, не обращая на неё внимания, степенно достает откуда-то из воздуха кальян и раскуривает его от пальца, выпуская облако ароматного дыма, видимо, знакомого юнцу – тот подвигается ближе.

ВТОРОЙ СТАРЕЦ, ощупывая себя, восхищённо: — Надо же! Кто бы только мог подумать! Кто бы мог только предположить такое! – На секунду задумавшись: — Да. Точно. Так и есть. – Громко, повернувшись ко всем: — Теперь я могу предсказывать будущее!

ЮНЕЦ, заинтересованно: — Волхв? А ну-ка, предскажи что-нибудь глобальное.

ВОЛХВ: — Глобальное не могу, это нарушило бы равновесие в природе, такого допустить нельзя.

СТАРЕЦ С КАЛЬЯНОМ: — Да-да. Знание – ужасно опасная вещь.

ЮНЕЦ: — Ну, тогда что-нибудь попроще, побезопасней.

ВОЛХВ, напрягаясь: — Сейчас…сейчас…так много всего…даже не знаю…ну вот, хотя бы…

В это время возвращается девушка с пивом в одной руке и авоськой с яблоками и едой – в другой. Она смотрит на место, где лежала старуха и, ни о чём не спрашивая, раскладывает еду на столе, достает бумажные стаканчики и, надкусив уголок пакета, аккуратно наливает в них пиво.

ЮНЕЦ, сквозь зубы: — Тоже мне предсказатель. Так я не хуже тебя могу предсказывать. Намеренно морщит лоб, изображая напряжение: — Сейчас она поднимет бутылку.

Старуха, переодетая в махровый халат, выходит на балкон и поднимает за веревку пустую бутыль.

ЮНЕЦ: — И упадёт нам на хвост. Готовь, голуба, пятый стакан – к бабке не ходи.

Солнце припекает всё сильнее, и, наконец, на лавочке собираются все.

ДЕВУШКА, надкусывая яблоко и потупив взгляд: — Какой сегодня прекрасный и странный день! Вот Вы, Аделаида Ильинична. Полчаса назад я за Вас так испугалась! А сейчас Вы снова с нами и, как будто, даже помолодели.

СТАРУХА, кокетливо поправляя складочку на халате: — О чём это вы, милая?

ЮНЕЦ: — Да у вас зубы новые.

СТАРУХА проводит языком по зубам: — Да, действительно.

ЮНЕЦ, увлекаясь пришедшей ему в голову идеей: — Ну, и как Вы это объясните?

СТАРУХА, отставив пиво, с тревогой: — У меня на среду назначено к протезисту. — Просит у девушки карманное зеркальце и тщательно осматривает изумительно белые и абсолютно здоровые зубы. — Боже мой, да тут рублей на триста!

ЮНЕЦ: — Берите больше – они настоящие.

Все подходят и по очереди осматривают зубы. Волхв даже стучит по ним ногтем.

ЮНЕЦ: — А волосы? Вы смотрелись в зеркало? Они чёрные, как уголь.

СТАРУХА подносит зеркальце к лицу ещё раз и недоверчиво щупает чёрные локоны: — Но я не помню, когда я их красила…

ЮНЕЦ, с вызовом: — Ну, предсказатель, откройте же нам тайну этих чудесных перевоплощений. Надеюсь, это не угрожает судьбам вселенной?

ВОЛХВ: — Вода. Она, безусловно, живая. Ещё час назад у меня не было ни одной ноги.

СТАРУХА: — Постойте, постойте. Живая вода? Но я пью её каждый день. А живу я здесь достаточно долго. Тут что-то не сходится.

МУДРЫЙ СТАРЕЦ, снова раскуривая кальян: — Э-э-э... Насколько мне известно, Мадридской Конвенцией живая вода запрещена еще в 47-ом году. Одна тысяча сорок седьмом, я имею в виду. С тех пор о ней ничего не слышно.

ЮНЕЦ, закуривая и швыряя спичку в кота: — Сегодня утром, Ильинишна, я нашёл вас вот тут абсолютно беззубую, с раскроенным черепом.

СТАРУХА: — С черепом?.. Чушь какая-то.

ЮНЕЦ: — С черепом, с черепом, можете мне поверить.

ДЕВУШКА: — Я Вам пульс щупала. Его не было. Как хорошо, что теперь вы опять с нами.

ВОЛХВ, задумчиво: — Может, это прорыв в водопроводной системе? Скажем, из каких-нибудь тайных резервуаров. Похоже, так оно и есть.

Старуха переливает пиво из своего стаканчика старцу и молча направляется к луже. Пьёт один стакан, затем другой. Немного подумав, сбрасывает халат и осторожно окунается в лужу вся. Потом выходит из воды и, нащупав одежду, с закрытыми глазами подходит к лавочке.

СТАРУХА: — Я… теперь я молодая?

ЮНЕЦ: — Вы пили воду, а не ели молодильные яблоки, оденьтесь! На Вас невыносимо больно смотреть.

СТАРУХА, сконфуженно одеваясь: — Почему же я сверху тогда молодая?

ЮНЕЦ: — Когда Вы там валялись, я вылил Вам на голову полведра. Надо было облить всю. Тогда, может быть, Вы давали бы мне в долг почаще.

Все некоторое время сидят молча, жуя бутерброды.

СТАРУХА, придя к какому-то решению: — То есть, предположим, если я умру ещё раз, а кто-нибудь обольет меня всю, то тогда всё получится?

МУДРЫЙ СТАРЕЦ: — Помнится мне, в руководстве по эксплуатации примерно так всё и было сформулировано: живая вода – средство для оживления и омоложения организма до возраста 18-ти лет с восстановлением функций и сохранением памяти и навыков. Применяется в любой стадии разложения. Надеюсь, под вами никаких кладбищ раньше не было?

СТАРУХА: — Однако, милейший, насколько я понимаю, вы с приятелем попросту в ней утонули. Но 18-ти вам не дашь даже с натяжкой.

ВОЛХВ: — А ноги? А рука? – Сгибает-разгибает ноги, машет рукой: — Их не было, а теперь они есть. От этого, извините, трудно отмахнуться.

МУДРЫЙ СТАРЕЦ, задумчиво: — Может быть, концентрация невелика? Или срок годности истёк?

ЮНЕЦ, уже порядком захмелевший и успевший потянуть из кальяна: — Так что же, друзья мои, неужели вам всем не хочется снова стать такими, как мы?! Прийти к преображению, так сказать, через некоторые, э-э-э, физические муки? Умереть, чтобы восстать. Такой случай бывает не часто.

Старец, волхв и старуха, переглянувшись, некоторое время шёпотом совещаются. Волхв трясет посохом, возражая им. Наконец его уговаривают.

СТАРУХА, возбуждённо: — Это всё надо как-то ещё раз проверить. На ком-нибудь.

ЮНЕЦ: — С удовольствием.

Выхватывает у волхва посох и бьёт кота по голове. Убедившись в том, что он мёртв, берёт его за хвост и швыряет в воду.

СТАРЕЦ, с омерзением: — Однако! Не собираетесь же вы нас всех вот так вот..

ЮНЕЦ: — Отнюдь! Для вас у меня есть кое-что получше. — Вынимает из кармана небольшой пузырёк с яркой предостерегающей наклейкой. — Яд! Чудо современной химии. Быстро и безболезненно. – Смотрит сквозь пузырек на солнце. – Хватит на полгорода.

В это время из лужи, пошатываясь, выбирается кот. Потерянные в драке пол-уха теперь у него на месте. Все сбиваются в кучу и, мешая друг другу, рассматривают и щупают его.

СТАРУХА: — Действует!

ЮНЕЦ, осторожно открывая пузырёк и подсыпая порошок в пиво: — Значит, не будем терять время даром и через совсем немного, старушка, мы с тобой повеселимся совершенно иначе! – Обнимает девицу, поглаживая ей грудь, – Шучу, шучу, ничто, кроме любви к человеку вообще, мною не движет. Кстати, Ильинишна, не плохо было бы всё это как-нибудь отметить. По-человечески. С размахом. Рублей на сто.

СТАРУХА: — На сто?!

ЮНЕЦ: — Или на двести. Платья опять же и прочее. Не собираетесь же Вы надевать эту рухлядь на свои юные телеса?

СТАРУХА, колеблясь: — Да у меня и денег-то таких нет…

ЮНЕЦ: — А гробовые? Стыдитесь, я возвращаю Вам молодость.

СТАРУХА, нехотя: — Так-то оно так…

ЮНЕЦ: — Давай-давай, Ильинишна. Пока то да сё, мы уже всё сделаем.

СТАРУХА, отвернувшись, достаёт из запазухи кошелёк и долго отсчитывает деньги: — Девяносто. Вы уж там чего подешевле.

ЮНЕЦ: — Сделаем как надо. — Прячет деньги в карман и подаёт всем стаканы. – Итак?

СТАРЕЦ, ВОЛХВ, СТАРУХА, в один голос: — Была, не была!

Залпом пьют и падают замертво.

ЮНЕЦ, удовлетворённо потирая руки: — Чудненько-чудненько! — Наклоняется и снимает с шеи старухи кошелёк на верёвочке. — Оп! Кто рано встаёт, тому бог подаёт. Да тут с пол тыщи будет! Ну-ка, любовь моя, помоги мне (вдвоем они оттаскивают трупы к воде и бросают их, предварительно закрутив кран так, что вода перестаёт капать).

ЮНЕЦ, снова усаживаясь на лавку и пересчитывая деньги: — Бывала ли ты, милая, когда-нибудь в Крыму?

ЗАНАВЕС.

*** 

Сказка о псе Паркине, который нашёл дорогу на небо.

Случилось так, что однажды, пёс Паркин нашёл дорогу на небо. В Крыму стояло лето, и, прогуливаясь по берегу, он неожиданно для себя ушёл достаточно далеко от дома, в места, мало ему знакомые. Решив немного передохнуть и возвращаться обратно, он присел на песок, обдумывая, что будет сегодня на ужин, и тут увидел едва заметную среди скал лестницу, уходящую круто вверх, в уже опускающуюся ночь и кусты эфедры.

Лестница оказалась ветхой, с проточенной древесным жуком и муравьями доской. Было видно, что давно уже никто ею не пользовался: то тут, то там, осторожно пробираясь наверх, Паркин замечал недавно оставленные гнёзда, птичий пух и дикий виноград, в опускающемся тумане делающий всё похожим на затонувший корабль, оплетённый водорослями. Однако идти показалось легко, дерево ещё держало, и если бы не пара отсутствующих пролётов, с фосфорицирующими бухтами внизу, можно было двигаться с закрытыми глазами.

Поднявшись на самую последнюю ступеньку, украшенную чьим-то ржавым перочинным ножом и непонятными символами, Паркин, заглядевшись, споткнулся и упал в густую траву, которая была до того мягкой и пружинистой, что он ещё немного полежал в ней, жалея, что не знал об этом месте раньше. Солнце, однако, уже почти совсем исчезло, и он начал подумывать, как бы поскорее вернуться домой, чтобы прийти сюда завтра засветло и как следует всё проверить; но вдруг заметил совсем недалеко огонёк и, отряхнув колени, направился в ту сторону, стараясь почему-то ступать осторожно и как можно тише.

Возле костра сидел кто-то смутно знакомый и жарил в жестянке из-под консервов цикорий, помешивая его палочкой. Паркин постоял какое-то время, нюхая воздух, и собирался уже отойти в сторону и немного пошуметь, чтобы его заметили, как неожиданно сидящий повернул к нему голову в войлочной шапочке, став похожим одновременно на всех знакомых людей сразу, а больше всего на заезжего миссионера, которого показывали на прошлой неделе по телевизору. Здравствуй Паркин,- проговорил он и закашлялся, — может, выпьешь со мной чаю, раз уж ты все равно опоздал на ужин? Поблагодарив, Паркин сказал, что не откажется и, гадая, кто бы это мог быть и откуда он знает его имя, присел на старое армейское одеяло, предложенное хозяином.

Покуда человек доставал из мешка чай и шелестел бумагой, засыпая его в маленький фарфоровый чайничек, Паркин смотрел на угли, и думал о Кларе, которая уже, наверное, волнуется и не ложится из-за него спать и ещё о многих вещах сразу; о человеке, знающем его имя, о ежах, подходящих к огню так близко, что можно потрогать их лапой, и о том, как хорошо, что он нашел эту лестницу. — Как прошёл день? -спросил человек и подал ему кружку. А потом спросил ещё и ещё, и так, прихлёбывая и жуя лепёшки, Паркин рассказывал ему о жизни внизу, о дальних странах, в которых хотел бы побывать и о всякой всячине, которую так приятно рассказывать, сидя у костра, удивляясь своей неожиданной разговорчивости.

Немного подкрепившись, он поблагодарил и собрался было уже уходить, так как обратный путь был не близок, но это показалось ему невежливым, да и уходить не хотелось, и он спросил человека, откуда ему известно, как его зовут, и не встречались ли они где-нибудь раньше. — Разумеется встречались и не так давно, — голос его стал похож на ветер, заблудившийся в траве, — просто память у нас с тобой устроена по разному, а что до имён, то я помню их все наперечёт, потому, что я все их придумал. —Все-все? — недоверчиво переспросил Паркин, хотя сразу ему почему-то поверил. — Вот именно, — неожиданно грустно ответил незнакомец, — я вообще много чего придумал. Потом он хотел сказать что-то ещё, но снова закашлялся и Паркину сразу стало его жалко и захотелось как-то утешить или лизнуть куда-нибудь, но, посчитав, что это будет нескромным, он решил ничего не замечать, и, человек отдышавшись, предложил сыграть в шахматы и смел солому, высыпавшуюся из тюфяка на плоский камень, оказавшийся шахматной доской. И они сыграли несколько раз, и Паркин ловко поддался, изображая отчаянную борьбу, и очарованный фигурами, половина из которых ещё не была доделана, незаметно ковырнул несколько раз ногтем ногу королю, чтобы проверить из чего он сделан. И на каждый его неверный ход, уже засыпающие цикады кричали что-то насмешливое на своём языке, а человек незаметно улыбался и говорил: «Ах вот как», а король, как показалось Паркину, неодобрительно шмыгал носом. И пока они играли, и пили ещё и ещё неубывающий чай, Паркин рассказывал, о том, как это наверное здорово, придумывать что-нибудь хорошее, например имена, или вот шахматы, а он, что не придумает, так обязательно это оказывается какая-нибудь гадость, хотя вообще-то придумывать ему нравится. Так он рассказывал до тех пор, покуда человек не спрятал фигуры в дупло у самого корня и, погладив загудевшее едва уловимым низким звуком дерево, не предложил ему табаку, в меру крепкого и удивительно знакомого на вкус, аккуратно смешав его на ладони из двух, вышитых бисером кисетов. Они выкурили по трубочке, причем на трубке Паркина, искусно изогнутой, оказалась замысловато выгравированная «П.», и стали прощаться, желая друг другу доброй ночи, счастливого пути и удачной охоты. А человек пожелал всего этого ещё и Кларе, и всем, кто живёт в доме, и даже соседям, с которыми Паркин мало общался, называя их всех по имени, и сказал, что посветит на лестнице, как только Паркин подумал, что, возможно и не дойдёт до дома, сломав себе в темноте шею. И, совсем уже уходя, Паркин попросил его, запинаясь от нахлынувшего «а вдруг?», в следующий раз, когда он соберётся что-нибудь придумывать, придумать так, чтобы он стал понимать человеческие слова и знаки, которыми их обозначают. — Хорошо, я попробую — пообещал незнакомец, — почему бы и нет? И неожиданно напомнил Паркину фокусника, говорящего животом, потому что губы его не двигались. — Почему бы и нет? — повторил он, и слова его слились с дыханием спящих птиц и музыкой звёзд, которую мы обычно не слышим.

Подойдя к лестнице, Паркин обнаружил, что вокруг него светло так же, как до того, как он сюда забрался, но нисколько не удивился этому и, посвистывая, в два счета спустился вниз, жалея, что не сможет рассказать обо всём Кларе и помчался домой, иногда забегая в воду, чтобы посмотреть, какого цвета брызги в это время суток.

Когда он подбежал к калитке, Клара уже сидела на крыльце и ждала его, играя что-то необъяснимо печальное и прозрачное на одной из своих тростниковых дудок. Керосиновая лампа едва горела, почти ничего не освещая, а в паузах слышно было как бьются о закопчённое стекло бабочки и поют сверчки. — Ну, и не стыдно тебе? — вполголоса спросила Клара, закончив играть. — А если бы ты заблудился или попал в лапы к отвратительным негодяям, ворующим собак на шапки? А если бы клещ забрался к тебе в ухо и жил там, прогрызая дырку? И слова ее звучали, как волны, гладящие песок и позвякивало на шее монисто, найденное Паркиным в тот день, когда они ловили ящериц, и кто-то через полуоткрытую дверь говорил «Тсс!», а потом, прошаркав тапочками, добавлял, что если в этом доме никто не любит кости с такими невероятными мослами, то придется, видимо, съесть их самому; и шуршали в траве мыши, не понимающие ни слова, и пахло Кларой, грибами и диким чесноком.

А потом наступило утро, с птицами, говорящими свистом, с остатками тумана, и с воздухом, полным звуков и запахов. Паркин проснулся и долго не открывая глаз, смотрел на солнечный свет сквозь веки, и разноцветные пятна, переливаясь одно в другое, превращались то в место из ещё не до конца ушедшего сна, то в травы и ежей, гуляющих среди них, а то и вовсе в какие-то невообразимые летающие деревья, смотрящие ему прямо в душу. Знать бы, — думал Паркин, — как всё это получается, сны и всё остальное, и никогда не умирать. Никогда-никогда.

«...всё на свете начинается и заканчивается, кроме дерева Бо, растущего корнями вверх, плоды же его известны всем живущим и каждый называет их по разному, но все принимают за другое. Те же, кто уже не живёт, так о них говорят, смеются, потому, что они и есть плоды. Но смех их никому не слышен, кроме них самих, боящихся замолчать. Знающие не ведают смеха, так как правда горька. Но таких мало, и путь им едва виден. Дошедшие же обретают покой.» — Какие странные стихи, — Клара закрыла книгу и не больно ткнула босой ногой Паркина в бок и засмеялась, и сказала, что пока он вчера шлялся неизвестно где, она успела слазить на чердак к соседям, которые оказались очень добрыми и интересными людьми и они разрешили ей покопаться в старых книгах и одну она взяла с собой, а ещё она нашла дорогу по которой никто не ходит и сейчас они позавтракают и непременно пойдут смотреть, куда она ведёт, а потом придумают что-нибудь ещё, например, поймают рыбу индейским способом или пойдут искать клад. И солнце пробивалось сквозь виноградные листья, рисуя на стенах и Клариных голых руках блики, мир был огромен и пах чердачной книгой, завтраком, и чем-то ещё, отчего думалось, что умеешь летать. И оказалось, что знать человеческий язык, но не уметь на нём говорить, хуже, чем не знать его вовсе.

Прошло какое-то время, делимое теперь на понедельники и среды, недели и часы; иногда шёл дождь, который назывался «дождь», иногда стояла жара и все говорили «душно», и как-то однажды, в час утренних песнопений и тумана, делающего ноги невидимыми, Паркин решил найти дорогу ещё раз.

Приходить с пустыми руками было неловко, да и хотелось угостить человека чем-нибудь. Поэтому, Паркин подготовился как следует и взял с собой бутылку вишнёвой наливки с маленькой веточкой внутри и немного вкусно пахнущего табака в жестяной коробочке с незнакомыми буквами, и даже несколько таблеток аспирина, потому что вспомнил, что человек кашлял. Солнце уже садилось и он немного волновался, что не найдёт дороги, но лестница оказалась на месте, только доски показались ещё более старыми и ветхими, а эфедра еще более колючей.

Слишком долго идти не пришлось, хотя мешала авоська, ее приходилось держать в зубах и высоко поднимать голову, чтобы бутылка не цеплялась за ступени. Несколько раз он садился передохнуть, лицом к пройденному уже пути и к морю, цвета расплавленного сахара, если сквозь него смотреть на свет; и в эти минуты он даже забывал куда и зачем идёт, так всё вокруг было прекрасно. Наконец он поднялся на самый верх и увидел, что ничего с тех пор, как он здесь был, не изменилось. Всё тот же ржавый перочинный нож, торчащий в рассохшемся дереве, всё те же, по прежнему непонятные буквы, едва различимые за покрывшим их мхом. Перехватив авоську поудобней, Паркин зашагал, раздвигая травы туда, откуда пахло можжевеловым дымом, проговаривая в голове слова приветствия и разные другие вежливые фразы, которые он придумал заранее.

Человек сидел под деревом, удобно опираясь спиной о его вытертый в этом месте ствол и вырезал из мягкого камня шахматного коня. У коня пока был только один глаз и этим глазом он приветливо смотрел на Паркина, как бы извиняясь за свое временное уродство и приглашая его к огню. Паркин зачарованно улыбнулся и чуть было не выронил сетку. — Добрый вечер, — пробормотал он, и все придуманные слова вылетели у него из головы, а костёр испустил сноп искр и весело хрумкнул зашипевшим сучком. — Добрый вечер, — ответил ему человек и улыбнулся, — Устал? И вскоре уже медный чайник напевал вполголоса песню чайников и жарился цикорий в консервной банке с приделанной к ней длинной палочкой, за которую так удобно держаться, помешивая его и не давая сгореть, а Паркин откупоривал наливку и угощал табаком «у вас тут такого нет», и рассказывал о всякой всячине, которая с ним приключилась за последнее время. И они выпили из маленьких, с напёрсток, серебряных чашек, сплошь покрытых сложным, переплетающимся узором, а потом добавили наливку в цикориевый отвар и пили ещё, уже потихоньку, отхлебывая маленькими глотками и Паркин обжёг себе кончик языка и внутреннюю часть нижней губы, и так, с обожжённым языком, и аспирином, положенным человеком в карман охотничьей куртки(это нужно глотать?), они снова сыграли в шахматы и Паркину достался одноглазый конь, а у человека вместо солдат были просто камешки и Паркин из вежливости дважды ему поддался, а затем, немного опьянев, трижды обыграл его, выкурив нечаянно почти весь табак, принесенный с собой в подарок. И было в этот раз всё так же хорошо, как и в первый, когда Паркин нашёл дорогу сюда случайно. Лишь только может быть чуть холоднее дул ветер, или это внутри становилось прохладней и пронзительней непонятно отчего. Паркин подвигался к огню, выевшему под собой большую дырку, и временами ему казалось, что пламя выходит откуда-то из-под земли (из-под неба?), и его охватывала лёгкая как паутина печаль, от которой зябнут лапы, и сердце покрывается гусиной кожей. Хотелось, чтобы рядом была Клара, теплая, кутающаяся в бабушкин платок, и можно было положить голову ей на колени, или прижаться боком, слушая сквозь лён платья успокаивающий пульс, покуда тонкие пальцы её в не отмывающихся чернильных точках, не приласкают, нежно и рассеянно, зарываясь в шерсть. И, посидев ещё какое-то время, Паркин решил, что пора уже идти, и рассказал напоследок свой недавний сон, в котором он превращается на время в юношу, и они живут с Кларой на берегу ручья, холодного, как лёд, и прозрачного, как горный воздух. И человек, вздохнув, пообещал придумать всё это сегодня перед сном, — если только никто не помешает мне, — и так они попрощались, и снова на лестнице было светло, словно и не видел он собственными глазами, как солнце погрузилось в море.

И случилось именно так, как виделось ему во сне. Все дни и ночи превратились в один день и одну долгую ночь, пахнущую Клариными волосами и вересковым мёдом. Вещи, уже знакомые по именам, приобрели плотность и предназначение, а сны стали напоминать что-то, что мучительно не удавалось вспомнить и забывались так быстро, как быстро Кларин смех заглушался грохочущим о камни ручьём. Звёзды слагались в знаки, и кто-то, теперь невидимый, шуршал по вечерам в кладовке и за печью, задобренный белым сухарём и чистотой, той, в которой обглоданная гроздь винограда, оставленная на столе, кажется прихотливым предметом, неясным по содержанию, но несомненно нужным и необходимым в этом месте. Первое время Паркин ещё засыпал на полу, пахнущем свежеструганной доской и стиранными половиками, никем не узнанный, но любимый новой, неуловимой природы любовью; подолгу изучал себя в зеркале, стараясь найти там того, кем был раньше, и веселил Клару странной привычкой раздеваться и снова одеваться медленно, с задумчивой улыбкой, в самых неожиданных местах, забавляясь процессом, и происходящими метаморфозами. Затем, постепенно, новое превращалось в известное до мелочей и переставало удивлять, обнаруживая себя лишь изредка, чем-нибудь таким, что обыкновенным людям известно с детства, полного разобранных приборов, выпотрошенных кукол и языков, прилипающих к стылому железу. Иногда, как старые, завалявшиеся среди ненужных бумаг письма, от умерших по слухам давным-давно друзей, попадались на глаза те немногие из вещей, что служили ему раньше, и реальность происходящего, с уже появившимися привычками и кариесом в нижней правой шестёрке, подёргивалась рябью и обнаруживала дыры в виде документов с ничего не говорящей датой рождения и знакомых, извиняющихся, что не узнали тебя издалека.

А потом, когда вода перестала быть хрупкой и белой и уже не нужно было, выходя из жилища, укрывать тело шерстью и мехом; когда не давая надолго отвыкнуть глазу, зацвели абрикосы и вишни, гуляя босиком, Клара простудилась и, застав всех врасплох, кипятящими молоко, читающими книги, покупающими лекарство и одежду на лето — оставила их, ошеломлённых, механически оформляющих бумаги и отвечающих «да» чужим голосом, среди группами приходящих соседок, занавешивающих зеркала, готовящих пищу, пожимающих локоть, говорящих «так делается» и повязывающих платки под морщинистыми подбородками; среди предметов и слов, помеченных её касанием, — по одиночке, осторожно, их сносили в одно место, чтобы смотреть туда изредка, и там, где не было тесно, стало пусто, и те, кто ахали «Не может быть», оказывались правы, не подозревая о своей констатирующей буквальности.

И Паркин захотел найти дорогу ещё раз, надеясь, что всё ещё можно как-то поправить. И в первый день шёл дождь, и он думал, что не нашёл её из-за дождя, а потом ветер, поднимая песок, ещё хранивший изгибами своего тела их отпечатки, делал глаза узкими и слезящимися, и вполне можно было не увидеть её. Зато потом, словно устав оттягивать неизбежное, солнце сделало воздух прозрачным, с кричащими высоко и печально птицами, и стало видно уже издалека, что дороги нет в том месте, где она была раньше. Но прошёл ещё не один день, снова рассыпавшийся на мелкие части, прежде, чем стало окончательно ясно то, что было видно с самого начала.